ДЕВУШКА В КАМУСАХ*
Эту легенду слышал я давно. Застряли мы тогда в горах. Непогода настигла нас на перевале Чыыстай**, целый день косые струи хлестали в лицо. Частый упорный дождь, по всему видно было, зарядил надолго. Временами он переходил в настоящий ливень, и тогда тяжелые капли словно высекали из камня искры.
* Зимняя обувь из оленьих лап. Женские камусы бывают расшиты цветными бусами.
** Якутское название голых вершин хребта, лишенных растительности. В данном
случае — перевал Верхоянского хребта.
Горные ручьи вздуваются и от короткого ливня. А тут речка, извилины которой всякий раз повторял наш караван, прямо-таки вскипела. Что ни поворот, все выше вода. Сначала по колено, потом поднялась к самому стремени. Поток обрушился на тяжело навьюченных коней, норовил утащить вниз, туда, где торчали из пены гранитные валуны.
Мы упорно двигались вниз по ущелью. Но за одним из поворотов речка все же отрезала нам путь. Пришлось остановиться лагерем на небольшом островке под защитой широколистых тополей.
Всю ночь и следующий день барабанили капли о темный брезент нашей видавшей виды палатки. Мокрые скалы будто придвинулись, низким потолком нависли тучи. Река подступала все ближе. Который уже раз перебирались мы на новое место, а вода снова бурлила у наших ног... Больше отступать было некуда. И тут дождь унялся.
клочка темного не осталось. Небо, омытое дождем, заголубело, засияло во всю мощь. И только лысины горных вершин, вспотев под горячим солнцем, лениво кудрявились облаками.
Тучи разорвались, засияло в прогалинках чистое небо. Вскоре и к нам вернулись смех, бодрость, веселье. Мы засуетились: чинили одежду, потуже стягивали вьюки и сумы, готовились в путь. Но надо было ждать, когда спадет вода.
Снова наступило тоскливое молчание. Тут-то и вспомнились нам бесконечные кэпсех*, с ними не раз коротали мы томительные часы ожиданья.
* Рассказы, сказки.
— Ну, друзья, кто же начнет?.. — заговорили все разом и повернулись к добродушному невысокому человеку с мясистыми губами и выпяченной грудью. Он был самый искусный рассказчик! В этой большой, коротко остриженной голове хранились тома увлекательных историй!..
Согласился он, однако, не сразу: устал, мол, дни-то какие были. Но наконец закурил, уставился в просвет палатки. Потом повернулся к нам, трогая пальцами черные усики. Совсем как в поговорке: «Шевели, тормоши уста свои заночевавшие, разомкни, раздвинь губы свои задремавшие».
— Ну ладно, раз уж пристали... Расскажу старую легенду, слыхали, может, про девушку в камусах?..
Он легонько кашлянул, будто настраивал голос. Мы уселись поудобней. За стеной палатки глухо бурлила река, отступая в свое русло. Рассказчик начал вязать нить своей сказки о прошлом, о жизни одинокой девушки в камусах...
Запомнилась мне эта история. Вот она.
I
Весь день напролет бушевала вьюга. Замела все дороги, пути. Пушистым хвостом сровняла пригорки, овражки. Плохо было одинокому путнику. Вьюга лезла под воротник, холодила грудь, обжигала, будто тальниковым хлыстом, лицо.
Трудно было и лошаденке. Совсем выбилась из сил, борясь с сугробами. Ни окрики, ни кнут не помогали.
Вечерело. В сумерках проплывали мимо круглые полянки — аласы, подступали и уходили назад протянутые к путнику лохматые руки леса. Тишина была кругом и снег. Хоть бы искорка малая мигнула... Места какие-то непонятные. Откуда взялись эти кручи, спуски, подъемы?..
«Неужто с пути сбились?» — подумал путник и придержал клячу. Увязая в сугробах, обошел вокруг саней, положил ладонь на гриву лошади и застыл прислушиваясь. Может, хоть лай собак принесет ветер? Нет, тихо. Ни звука, ни огонька.
Лес утонул в темноте, превратился в черную стену. Вьюга и ночь наглухо заперли тропы... Затосковал путник, оглянулся на черный лес, страшно стало, погнал лошадь вперед, неизвестно куда.
Понуро брела лошаденка, вот-вот совсем остановится. Сена бы стог какой попался или этёх* заброшенный! Кое-как переночевали бы!
* Старая заброшенная юрта. Для суеверных людей этёхи представляли собой страшные места, заселенные злыми духами.
Еле-еле втащились на лесистый горбок, он круто обрывался к небольшому аласу. Вокруг кольцом стоял густой лиственничный лес. Но что там справа темнеет?..
Всмотрелся. Какое-то строение громоздкое. Не иначе заброшенный этёх... Вспомнил рассказы о таких местах. Даже дышать перестал от страха. А этёх будто сам навстречу движется: это лошадь уже повернула туда...
Вот и ворота. Накрепко заперты, заколочены. Ограда исправна. Чувствуется бережливая рука. Хозяева будто только вчера уехали, чтобы не сегодня-завтра вернуться. Ждет не дождется их старый этёх...
«Что за место чудное, войти страшно!..» — подумал человек. Но не пропадать же на морозе, и он дернул прочно пригнанный деревянный запор. С трудом подались жердяные ворота. И вот двор. Белизна нетронутая. Взрыхляя снежную целину, подъехал к почерневшей большой коновязи. Привязал лошадь. Она почуяла желанный отдых, потерлась мордой о коновязь, сбивая с губ ледышки, чтоб не мешали дышать. Потом опустила уши и понуро свесила голову.
А человек медлил около клячи. Давно пора отвязать суму с едой, а он все прислушивается к чему-то. Наконец отвязал, рванул к себе суму и повернулся к юрте.
Высокие мрачные сени уставились черной пустотой. Он попятился было, но тут же решительно шагнул вперед. С трудом выдергивая из снега ноги, подошел вплотную к сеням. Дверь обтянута бычьей кожей. Обивка местами уже истлела, повисла клочьями. Нащупал в темноте веревку, потащил что было силы.
Дверь легко подалась, путник с грохотом ввалился в пустую юрту. Застыл, ожидая, когда успокоится эхо, разбуженное стуком обмерзшей обуви. Звуки замерли, и в темной тишине стало совсем жутко. Скорей развести огонь...
На шестке сложены сухие поленья и даже стружки. Кто это позаботился?.. Чуть поднес спичку, камелек весело запылал. И сразу по юрте разлились свет и тепло.
Гость, осмелев, огляделся. Да, он попал в старый, но какой-то особенный этёх. Столы, стулья, вся мебель были на своих местах. Доски на столах побелели, трухлявились, у камелька обвалились щеки. По всему видно, давно ушли хозяева отсюда.
«И чего это они вещи бросили, даже стулья? Чудно́! Не иначе, угадал в нечистое место», — подумал он опять. Но свет и тепло сделали свое дело. Прежнего страха уже не было. Сбегал во двор, плотно набил чайник и котелок снегом, поставил на огонь. В котелок бросил кусок мерзлого мяса. Теперь вещи внести... Отряхнул снежок, запорошивший постель за день. Разложил ее на скамейке перед камельком — пусть согревается.
Вода в чайнике наконец нагрелась, крышка мерно похлопывала, теперь жди — носик запоет, подаст сигнал. И в котелке пробегает мелкая рябь, скоро пенистые кружки́ разойдутся, забурлит варево. Неплохо сейчас поужинать. Присел, заплел ногу за ногу и задумчиво уставился на огонь. Ну да что теперь думать! Поесть поплотнее, завернуться в одеяло и проспать до утра. Чего еще надо бедняге хамначиту*, слуге презираемому... От хозяина попадет, это верно, только зачем о том думать? Утро покажет. Пусть пурга уляжется, добраться бы до хозяина, князька Беджеке. А распорядиться он сумеет. Чего гадать, никто еще не осветил лучиной свое будущее...
* Батрак.
Шутка ли, старому Беджеке взбрело в голову жениться!.. Семьдесят стукнуло, а он за прежнее. Поскакал в приленские места за невестой, да годки не те, занедужил там, слег. Тут и потребовался «свой слуга» — расторопный, привыкший угождать капризам господина. Стоило гаркнуть, послать за Ильей, и бедный Илья пустился в путь. Спешил что силы было. Да, видно, не судьба. Занесло в этот угрюмый этёх, оставленный и людьми и добрыми божествами Ийиэхситом и Айыысытом — покровителями людей и материнства.
А невеста, слыхать, молодая, восемнадцать исполнилось. Избалованная, неженка. Никуда не выходила из своей хаппахчи*. Не то что на хмурые облака, на лазурное небо взглянуть боялась. Где ей угодить старому мужу. Разве сумеет, нежная, угадать капризы больного человека. К тому же пошла она за Беджеке поневоле. Немало, говорят, доставила хлопот родителям и сватам. Пришлось в помощь всю родню звать и даже попа. До самого наслежного старосты дошли. Сломили девушку, дала согласие. А сама улучила минутку и наложила на себя руки. Хорошо, люди успели вовремя из петли вынуть. Вот какие дела! Богач, конечно, своего добьется. В пятый раз женится хозяин Ильи. А жены где? Одна без времени в могилу сошла, других сам поторопил, отправил в лучший мир. Такой уж нрав у старого тойона**.
* Дощатая перегородка на левой половине юрты, там спят женщины.
** Наслежный староста в дореволюционной Якутии — облеченный властью и
авторитетом. Родовая знать, господин.
Бедняга Илья!.. Двадцать два года по белу свету ходит, а где та черноокая смуглянка, что скажет ему ласковое слово? Ни одна еще не только ласково, даже сердито не взглянула. Да и с какой стати? Кому нужен сирота-горемыка, пропахший насквозь зловонным хотоном*, заляпанный навозом?..
* Хлев, в дореволюционное время не был отделен от юрты.
Разморило Илью от тепла. Так уж сладостно стало — скамейка показалась пуховой периной. Какая она бывает, эта перина? Не приходилось на ней леживать. Глаза смыкаются. Соснуть минутку, что ли, пока ужин готовится? Похлопывает крышка чайника, потрескивают дрова в камельке: все слышит Илья. И как же хорошо здесь, тепло, уютно! А скамейка и впрямь баюкает — мягко, как перина.
Мысли сбиваются. Ночь, пурга... А вот выплывает красавица. Невеста Беджеке! У нее петля на шее! Господи, чего только не привидится. Странно все это и страшно. Должно быть, она, как собралась наложить на себя руки, тоже в такой вот этёх спряталась. Как только решилась? Грех ведь какой. И чего это все в голову лезет? Устал очень. Отдохнуть надо, малость поспать. Тело все ноет.
Нет, он только чуть подремлет. Поужинает, а тогда уж и спать. Он все слышит. По-прежнему уютно потрескивает в камельке и крышка чайника нет-нет поднимется и хлопнет.
Илья еле расслышал, как скрипнула дверь. Кто-то легко прошел к камельку,
осторожно пошевелил тлеющие поленья. Огонь затрещал веселее. Опять волна тепла и
света разошлась вокруг. Мягкий, глубокий голос сказал: «Ыччы, ыччы холодно, вот
хорошо, что затопил камелек!» Илья повернулся на голос. У камелька кто-то стоял,
еле видимый в полумраке юрты. С перепугу парень вытаращил глаза. Человек!
Какая-то девушка, заслонив лицо ладонью, грелась у огня.
«Она!» — почему-то решил Илья. Уставился, не мог глаз отвести. Косы, украшенные подвесками*, падали к поясу. Щеки разгорелись то ли от тепла, то ли от смущения. Печальные глаза сияли тысячью огней.
* Украшение незамужних женщин, трапециевидные пластинки, которые подвешивались к концам кос.
Девушка быстро взглянула на парня и тут же укрыла глаза в густых ресницах. Сжатые тонкие губы чуть дрогнули, будто хотела что-то шепнуть и не решилась.
У огонька, который он растопил, греется девушка! Выросла — прекрасная, нежданная — из мрака. Ну кто бы остался тут спокоен. А Илья совсем голову потерял, не знал, что и подумать. Айыы или абасы? Человек или нечистая сила?
Чайник перестал хлопать крышкой, пронзительно засвистел, и вода плеснула через край. А тут и котелок забурлил. Илья занялся делом.
Вот и стол накрыт. Устроился поудобней, отвалил себе кус мяса, достал длинный якутский нож и посмотрел на незнакомку.
Девушка все так же грелась у камелька. Ну и задача! Кто же может водиться здесь, кроме нечистых духов? Взглянул еще раз. Нет, такая красавица! И смотрела добро, нельзя плохо про нее подумать. Но кто же она? Да стоит ли голову ломать! Решил спросить прямо.
— От... откуда будешь, дитя? — и сам удивился, услышав свой человеческий голос.
— Из здешних мест, — прошептала.
«Вот и узнал, бедняжка — айыы*, — обрадовался он. Но для верности задумал еще испытать. — Приглашу-ка я ее поужинать. Согласится, значит, точно человек». Как порешил, так и сделал.
* Доброе начало. Человек.
Девушка робко согласилась.
— Не откажусь от родной пищи, — и присела на край стола, подальше от Ильи. Беспокойно теребила пальцы, поглядывала на Илью, потом на мясо. И снова: на Илью и на мясо...
«Родной пищи? Странно как-то сказала». Опять тревожно забилось сердце. Но посмотрел на нее. Ведь познакомились уже, чего тут. Успокоился, накрошил поскорее мясо, протянул ей. Но нож все же не дал. Начала есть вяло, как бы нехотя. Скоро, однако, вошла во вкус и уже не могла удержаться, рука так и замелькала. А напоследок и чаю горячего выпила, да еще с каким удовольствием. Наслаждалась, медлила, пот прошиб даже. Пришлось ей рукой смахнуть со лба капли.
«Человек она, ясно!» — совсем успокоился Илья и спросил:
— Откуда так поздно?
— С дороги сбилась, — ответила все так же неуверенно.
— Выходит, оба мы с тобой в одну беду попали! — весело сказал Илья.
Общая беда роднила, и это было приятно.
Илья не удержался, пошел распространяться о своих приключениях. Ну, конечно, кое-что и приврал для красоты. И про этёх, что показался он странным, тоже сказал. А она не испугалась, спросил. Девушка ответила невнятно, бывает, мол, страшновато, но что поделаешь? Видно, все же страшно ей. Не стал больше мучить вопросами. Бедняжка и без того натерпелась. А он теперь знает о ней все, что надо.
Хорошо поужинали, остались довольны друг другом. И тут Илья вспомнил про свою клячу, пошел проведать.
Пурга не унималась, с новой силой налетела на Илью. Лошадь стояла, как прежде, понуро свесив голову. Узнала, заржала жалобно. Пожалел ее Илья. Стал шарить вокруг, может, где клок сена завалялся. Нет, пусто все. Пропадет ведь!
Вернулся в юрту. Девушка опять грелась у камелька.
— Не скажешь, где бы тут сена разыскать? Лошадь у меня пропадает.
— А ты попробуй за загородкой налево от юрты пошарь, может, что и отыщешь под снегом.
Девушка угадала. Илья разгреб под ногами снег и наткнулся на кучку сена. Видно, осталось от старых припасов. Захватил полную охапку и скорее к лошади. Она громко заржала, почуяв корм.
В юрте снова ярко пылал камелек. Наверно, подбросила дровец, пока Ильи не было. И стоит все так же, греется.
Теперь на отдых. Завтра чуть свет в путь. Илья приладил постель на заднем ороне.
Передние-то нары ведь не для бедного люда. Поскорей разделся, поплотнее
подоткнул под себя старенькое заячье одеяло. Повернул голову к огню. Торчит,
бедняжка, там, скучная какая. Прислонилась к левой щеке камелька. Собралась,
наверно, всю ночь простоять так. Ногу на шесток поставила, чтоб удобней было. И
тут Илья обмер от невиданной красоты.
Подол длинного платья приподнялся, и белый олений камус засиял, выступая из темноты юрты. Парчовые отвороты, орнамент из мелких разноцветных бус, яркие краски, блеск — вся эта красота играла и плыла перед ним.
Поначалу он глаз не мог отвести. Потом в голову полезли бог знает, откуда взялись озорные мысли. «А что, позвать бы ее сюда, вон какая красивая!» И он осмелился.
— Деточка, неужто так и будешь всю ночь мерзнуть?
— А что же мне делать, — застенчиво прошептала она, — куда пойду в такую метель?
Илья заметил, кончики губ ее дрогнули. «Эх, позову, может, счастье мое!» — решил, но смелости не хватило. Долго молчал, не отрывал глаз от нарядного камуса.
Девушка продолжала греться у камелька. И столько было покорности в ее позе и ожидания, что Илья решился:
— Дитя, вот что, давай того... Ну, знаешь, иди сюда, ложись со мной, если, конечно, не брезгуешь.
Старался говорить спокойно, как бы между прочим, будто речь шла не бог весть о чем, а о деле обыденном. Пожалел, мол, девушку, вот и приглашает погреться.
— Что ты, брезгую! Боюсь, ты сам... — запнулась на полуслове.
— Ну и ладно, иди, укроемся потеплее, как хорошо будет! А то ведь камелек ночью-то погаснет, ух, холодно станет! — И изображая страх перед холодной ночью, стал пуще кутаться в одеяло.
— Сеп, хорошо, согласилась девушка.
Илья ушам не поверил. Может, сон все это. Но нет, он видит все отчетливо. Вот камелек, и она стоит освещенная, смутилась, покраснела. Шевельнулась, сняла ногу с шестка и идет, потупив глаза, идет к нему. Такая красавица!.. И к нему, к презренному батраку. И как только посмел! Что они — ровня?..
Илья забеспокоился, даже губу прикусил. А девушка в камусах стояла рядом. Парень счастливо улыбнулся, за всю жизнь, может, не улыбался так.
— Не бойся, деточка, укладывайся. Правду сказать, одному тут спать страшновато, больно уж этёх этот старый да чудной. Угораздило нас с тобой попасть сюда.
Девушка промолчала, присела на край орона, сбросила камусы и застыла, словно задумалась о чем-то. Илья забеспокоился. Может, раздумала? Говорят же добрые люди: пока женщина дойдет от камелька до постели — семь раз мысли сменит.
— Что же ты, чего задумалась?
— Не могу... Больно уж уставились на меня.
«Фу ты! И верно, вытаращился». Стало стыдно. Поскорей отвернулся к стенке и даже захрапел. Пусть думает, что заснул. А сам прислушивался.
Наверно, раздевается, но тихо очень. Шелестит что-то. Платье снимает... Вот затаилась совсем. Вздохнула тяжело, посидела еще с минутку... Теперь трогает несмело край заячьего одеяла. Осторожно, чтобы не разбудить, проскользнула и легла рядом, спиной к Илье. Как ее, бедняжку, в жар бросило, вспотела даже. А дышит, как огнем обдает. Не приходилось еще Илье испытывать такого жару. Повернулся к ней. Она пробовала отбиваться, отводила обнимающую руку, даже локти пустила. в ход. Ничего не помогло. Крепкие руки у Ильи, как железные клещи, закалились на тяжелой работе.
— Погоди минутку, хоть узнай, кто я... — взмолилась.
— Потом, потом, — отмахнулся Илья.
Огонь в камельке угасал. Девушка больше не всхлипывала, затихла. Должно быть, заснула. Илья тоже сильно притомился. Голова туманилась, и что-то очень приятное, радостное носилось вокруг и в самом Илье, растекаясь вместе с кровью по телу. «Моя девушка, рядом лежит!» — выскакивала вдруг ясная мысль. Никому, никогда не отдаст ее, ни на кого на свете не променяет. Никогда...
Так и заснули, обнявшись, крепко, безмятежно. Померкли последние угольки. Мрак накрыл все — и старый заброшенный этёх, и обнявшуюся пару, и горести их, и счастье.
II
Проснулся Илья под утро. Камелек пылал вовсю. Кто-то тормошил, дергал край
одеяла. Девушка в камусах! Она склонилась над ним, торопила.
— Вставай, вставай! Пора уже, сейчас рассветет!
И правда, пора уже, опаздывает Илья. Быстро вскочил с нар, натянул одежонку. А девушка уже позаботилась. Чайник весело кипел, на столе все приготовлено и даже кружку воды не забыла, поставила для Ильи.
«Хорошая хозяйка будет! — похвалил про себя. — Вот бы жениться! И красотой, и характером всем взяла. В жизни не встречал такую. Что в жизни? Во сне не видал».
Поторопились сесть за завтрак. От любимой, говорится, глаз не оторвешь! Вот и он не на еду смотрел, на нее, на девушку в камусах. И все больше она ему нравилась. Только показалось, бледная что-то. Это он, Илья, виноват! Он и вчера заметил ее бледность. А глаза — большие и такие печальные. Все задумывается о чем-то. Знать, не сладко пришлось в жизни. Может, сиротка какая? А может, та самая?.. Убежала и скрывается здесь от старого мужа? Вот попадет Илье!..
Застыл над недопитой чашкой. А девушка кончила пить чай, быстро взглянула в окно.
— Наверно, будешь в путь собираться уже? спросила и смутилась.
В путь? А вот возьмет да и не поедет никуда. И что это она все напоминает: в путь да в путь?.. Или хочет поскорее избавиться? Выходит, как всегда: знай, хамначит, свое место! Не положено ему счастьем наслаждаться. Поезжай, поезжай, там давно ждет тебя твой тойон! Получишь от него сполна. Подумаешь, беда какая, женился на молоденькой и в постель слег!
Посмотрел на девушку в камусах. «Пожалуй, та похуже будет. Такой красоты никогда не видал».
А вдруг это и есть та невеста, сидит тут?! Нет, это его, Ильи, девушка, и другой такой не бывает!..
А она уже несколько раз беспокойно взглядывала на него, будто хотела что-то сказать и не решалась. Потом осмелилась:
— Звать-то тебя как, не знаю.
— Ильей.
— Обещал ты, Илья, про меня послушать, забыл? Вчера говорил...
Ах, как нехорошо получилось. И правда, чуть не забыл. Подумать только: полюбил Илья девушку, а имени до сих пор не спросил. Должно, обижается, не простит теперь.
— Расскажи, — и, не зная, как загладить вину, обнял, притянул к себе.
— Погоди, не надо. Лучше подальше сяду, боюсь, напугает тебя мой рассказ, — и она отодвинулась.
А Илья еще крепче обнял, посадил к себе на колени, левой ее рукой обвил свою шею. Поцеловал девушку горячо.
— Ну вот, а теперь рассказывай, — сказал твердо. О, он отомстит за все ее обиды. А что обижена она, это ясно вон сердечко-то как колотится! Теперь у нее есть защитник. Пусть только посмеет кто тронуть!
— Ну ладно, слушай. Марфой зовут меня...
Замолчала, собираясь с духом, вздохнула и стала рассказывать:
— Это моих родителей этёх. Жили мы тут вместе, хорошо жили. Не то чтобы богато, но в достатке. Шестнадцать лет мне минуло, и пришла беда. Заболели мать с отцом и умерли разом, оба в один день. И посыпались несчастья на мою голову. Откуда-то слух прошел — унесла, мол, моих родителей плохая, заразная болезнь. Стала я пугалом, бояться меня начали. Потерялась совсем, одна-то. Раньше, бывало, горя-заботы не знала, мать гордилась мною, ведь единственная дочь была у них, — голос Марфы осекся, глаза, темные, бездонные, уставились в одну точку, задрожали ресницы.
А Илье так жалко ее стало, еще крепче прижал к груди. «И отчего меня с ней не было тогда?» — подумал он.
Марфа провела рукой по лицу, заговорила снова.
— Как живы были родители, от гостей отбоя не было. А случилась беда — всех точно ветром сдуло. Вот и сидела я с покойниками одна, и еще горюшко мое со мной. Но ведь хоронить-то надо!
Подперла снаружи дверь чуркой и —к соседям, просить подмоги. Да не тут-то было. Встретили меня запертые двери, изнутри заложены, никогда такого не бывало. И стучала я, и плакала, молила: помогите ради бога, не дайте моим отцу с матерью незахороненными остаться, успокойте души их. Молчат в ответ, а если кто и отзовется, только с проклятием: «Иди, иди отсюда, окаянная!»
Горько было слушать Илье. Будто самого хлестали жестокие слова соседей. А Марфа продолжала:
— Но не без добрых людей на свете. Соседи не пришли, зато нашелся один бедняк, пожалел меня все же. Старик тут неподалеку жил, рыбак, ни кола ни двора у него. Он-то и пришел на помощь, тронули сиротские слезы. Ехал как-то мимо, ну я к нему, упросила. Вырыл могилу, а в дом войти побоялся. Потащила я своих покойников, трудно было, еле справилась. Но ничего, похоронила в родной земле. Вот этими руками... Она нагнулась, пошевелила пальцами. И так, знаешь, мне легко стало, радостно. Бывают и такие радости в жизни! Очень уж я намучилась, исстрадалась, боялась, так останутся, не сумею похоронить их. Знаешь, как дятел зимой. Раздолбит случайно червячка, и вот радуется на весь лес...
— Но что же это твои соседи бросили тебя, с чего они так перепугались? Ужель покойников не видели? — спросил Илья.
— Сама не могла понять. Только потом догадалась...
— Ну и что?
— Лучше не знать бы мне. Жил тут поблизости один, близкой родней нам приходился. Скряга страшный. Звали его Сабытай, подслеповатый. Глаза у него такие красные были, гноились. Ну вот, гостили у него мои родители как раз за день до смерти. А потом этот Сабытай притащился к нам, рыскал по всем уголкам, золото искал. Отец-то мой много по тайге бродяжил... пока тут осел...
— И нашел?
— Без золота, пустой убрался. Я-то знала, где клад, да на что мне показывать. Со злости все забрал, что ценного было, скот угнал. Вроде малая я еще считалась, в лета не вошла, ну он, как родня, покровитель, значит...
— Потом-то вернул?
— Куда там!..
— Это же чистый грабеж! Разбойник он, а не покровитель! — возмутился Илья.
— Тише, лучше дальше слушай. Догадался теперь, откуда слух про заразную болезнь пошел? И про меня тоже сказал: заразная. Добился, староста запрет наложил, никто меня не мог в дом пустить.
— Нет, ты скажи, жив еще этот человек? — Илья кипел местью и очень расстроился, узнав, что сдох подслеповатый. — От семьи его требовать надо, пусть вернут. Что же, так все и оставить? — кричал он. Казалось Илье, повеселеет его Марфа, если сумеет он наказать обидчиков.
А Марфа терпеливо ждала, пока уляжется его гнев, смотрела снисходительно, как на ребенка. Замолчал Илья, и она заговорила снова.
— Сделалась я вроде зачумленной, никто не смел заглянуть сюда. Случалось, какой сердобольный перекинется словечком да тут же испуганно бежит. И такая обида меня взяла... Сама не стала показываться, отвернулась от них.
Замолчала Марфа, уронила голову на грудь. Илья крепче обнял ее: не одна ты теперь!
— Три года так промаялась, — продолжала она свой рассказ. — Три долгие зимы и три лета.
— Одна?
— Да, одна... Людей дичиться начала. Вбили мне в голову: дурная я, не как все...
— Ну, а потом-то, потом что?
— Не стерпела я обиды, не смогла жить так больше, — она совсем низко склонила голову и говорила теперь с трудом, еле слышно. — Однажды, в ночь страшную, пурга завывала вот так же, как сегодня, взяла я веревку, пошла в хотон и... и удавилась...
Замолчала Марфа. Илья от неожиданности остолбенел, мурашки побежали по телу.
«Вот моя судьба! Думал, что обнимаю самую прекрасную, а оказалось, она всего лишь скелет. Вот оно, счастье мое горемычное!» — замер Илья, не только слова сказать, вздохнуть боится. Страх и горе боролись в нем.
Марфа зашевелилась, сказала:
— Ну вот, не послушался ты меня, Илья. Хотела же сесть подальше... Вижу, напугала и опечалила тебя. Очень мне горько это. Всей душой желала бы радость тебе дать, голос ее задрожал. Знала бы... — осеклась на полуслове, замолчала. Забилась в его объятиях, запылала вся.
Илья отвел ее руки от лица, заглянул в глаза бездонные, полные слез. Бледности как не бывало, щеки пылали, будто в огне. «До чего ж хороша! И такая беззащитная!.. Так живая же она!» — подумал, и страх и смятение сразу пропали. Что-то подступило к сердцу. Крепче прежнего прижал к груди, словно боялся снова потерять.
Отдышалась Марфа, стала дальше рассказывать.
— Как случилось это, люди и вовсе забыли сюда дорогу. Вот и блуждаю я, непохороненная, между небом и землей*. Первое время, если, бывало, забредет кто случайно ночной порой, молю из-за двери: «Люди добрые, сжальтесь, похороните...» А в ответ только топот ног или частый стук копыт — убегали, боялись. Ну, а потом стали за тридевять земель объезжать мой этёх. Вот только рыбак Матвей косит тут около усадьбы траву для своей единственной коровы. Бедный, нет своего надела. Но бывает он днем и бережется страх как!
* По поверию якутов, умершие, не преданные земле, превращаются в ер, злого духа, и блуждают по земле, причиняя людям зло.
Она замолчала, потом попросила:
— Похорони меня, Илья, прошу тебя... Если откажешь, другой надежды больше не будет.
Сказала и застыла. Как смотрела она! Будто жизнь ее решалась от слов Ильи...
— Что же, Илья?..
Согласился он, сам не заметил, как согласился. Очень уж исстрадался, слушая историю Марфы. На все готов был ради нее.
А Марфа вздохнула так легко, будто тяжелые бревна сбросила с плеч.
— Ну вот и ладно. Поедешь к моей родне, той самой, у которой мое добро. Кёс* отшагаешь и будешь на месте. Забери у них кайло и лопату. А кстати, пусть мяса с рыбой передадут, масла, посуды на двоих. Да, еще сковородку захвати, не забудь. Ну вот, вечером свидимся. Копать будешь на холме, заметил, налево от юрты? Там могилка моих родителей...
* Якутская мера длины, равная десяти верстам.
Она соскочила с колен Ильи. Быстрой рукой прошлась по волосам, тревожно взглянула в окно — не светает ли? — и скрылась за камельком, где ход из юрты в хотон. Скрипнула дверь, пахнуло леденящим холодом, в нос хлестнул застоявшийся запах старого хлева. Наступила тишина.
Неуютно показалось Илье в пустом огромном этёхе. С опаской повел глазами вокруг. Куда попал? И жалость как-то сразу выветрилась, выплыл давешний страх. Известно, у страха ноги долги, что у зайца-беляка. И Илья без оглядки — как бы не заметила, не схватила! — шапку в руки и во двор.
Кинулся к лошади. «Выручай, родимая! Эх, лишь бы не догадалась, а то не отпустит!» Боязливо покосился на юрту с хотоном. Все тихо, ничего страшного. Пустые глазницы оконца хотона чуть чернели из-под снежного завала. Уставился на них Илья.
«Бедняжка моя, — подумал, — жуть-то какая и холодина там... Понадеялась на меня, а я?.. Что же такое я делаю?»
Лошадь мирно потряхивала головой. Кругом тихо, спокойно, и совсем светло уже. Улеглись страхи, совестно стало.
«Обрадовалась-то как моему обещанию... — вспомнил Илья. — Как можно обмануть!..» Тронул вожжи — съездит все же, куда Марфа указала. И вдруг почудился ему грозный окрик:
«Постой, что же это ты, беспутный? Кто дал тебе право распоряжаться чужим конем, голодранец?» — узнал хрипловатый голос своего тойона. С детства привык подчиняться этому голосу и сейчас сжался весь, задержал лошадь. Что же делать? Растерянно повернулся к хотону. Все так же уныло глядел хотон пустыми холодными глазами окон.
«Ычча!.. Как холодно бедняжке моей!» Больше Илья не раздумывал. Стегнул клячу и отправился к Марфиной родне.
Огромный балаган с добротным хотоном возвышался на косогоре. Заметил, во дворе порядком скота кормится. Богачи, должно! И поднялось что-то в Илье, возмутил его надменный вид балагана.
Рванул с силой наружную дверь, очутился в просторной и светлой юрте.
На женской половине сидела на нарах пожилая женщина. Одета красиво, что-то шьет. В правой части юрты наряжается какой-то смуглый молодец. Он аккуратно обматывает шею длинной шалью. А слева молодуха в белом платке старается — натирает жиром кожаные торбаса, а они и так сияют черным блеском.
Илья мимоходом поприветствовал хозяев и — к камельку, греться. Хозяева вопросительно молчали, оглядывая гостя. Старшая проговорила:
— Откуда будете?
— Проезжий, заплутался сегодняшней ночью, пришлось переночевать тут неподалеку в старом этёхе.
— В каком это этёхе? — заинтересовался смуглый. Он даже перестал наматывать шарф.
Илья растолковал.
— Значит, в малом аласе? — оглянулся молодец на женщин, и те закивали головами: «Да».
Хозяйка бросила шить. Тревожно уставилась на Илью. Молодуха забыла про торбаса, они повисли в руке, а смуглый зачем-то начал раскручивать шарф.
— Ну как ночевалось, ничего не потревожило? — осторожно спросила хозяйка.
Илья промолчал, потом решил сразу схватить быка за рога.
— Чего рассказывать, сами знаете. Там она. И к вам пришел по ее поручению...
Выждал немного. Хозяева замерли, им явно было не по себе. «А, дрожите, бессовестные!» — подумал Илья и приказал строго:
— Марфа велит прислать мяса, масла, посуду и сковороду! — передал Марфин наказ, а потом и от себя кое-чего прибавил. А хозяйка лишь бы поскорей отделаться:
— Ладно, ладно, выделим все с удовольствием. Сходи, сынок, в амбар, — протянула молодцу связку ключей, — захвати всего, пусть твоя тетя довольна будет.
Сын ее вышел во двор, Илья остался у камелька. Хозяйка снова принялась шить и вдруг ахнула:
— Ух, беда!
Молодая обернулась.
— Иголку вот сломала. Так берегла, так берегла, беда какая!
Молодая тоже всполошилась, рассматривала обломки.
— Ай-яй, где теперь такую возьмешь?
— И как обломилась, не знаю!
Илью разобрала вдруг такая злость. Добра сколько, а иголку жалеют! Процедил сквозь зубы:
— Иголку жалеете?!
Хозяйки недовольно покосились на гостя.
— А как же, вещь в доме нужная.
— Понятно, своего кроху потерять боитесь, а чужого не жаль, пусть хоть человек погибнет, удавится, горя вам мало?! Наоборот, лучше даже! Свободнее грабить?!
Сказал и уставился глазами в окно.
Женщина язык прикусила, задумалась. Потом сказала, вздохнув:
— Не знаю, к чему клонишь. За себя отвечу: не была я никогда пособницей в темном деле...
Вернулся сын ее. Крикнул с порога:
— Все готово!
Илья возился у саней, стягивал потуже узлы с посудой, с продуктами. Скрипнула дверь. Подошла хозяйка, стала за спиной, кашлянула слегка. Заговорила быстро, сбивчиво:
— Марфа, может, думает... только я... мы не такие уж виноватые. А виноватый в живых давно не ходит. Любил по-своему делать, слушать никого не хотел. Просили мы... Марфа и сама поймет, пусть не думает плохого... — Женщина подошла ближе. — Передай, пожалуйста, прошу тебя, пусть не серчает...
Илья молчал. Отвязал лошадь, сел в сани. Женщина все стояла в смиренной, просящей позе.
— Может, и так, не знаю. Но поглядел, в достатке живете, не отказались от добра, что добыл тот, виноватый! — сказал и погнал лошадь.
Сколько проехал, не помнил. Балагана с хотоном давно уже не видать. Успокаиваться начал. И сам удивился, как решился с людьми так говорить!
...По колено стоял Илья в яме, долбил мерзлую землю. Незаметно и сумерки надвинулись. Вбил кайло в землю и к юрте повернулся. А над ней высоко искры взметнулись. Радостно стало: «Там она!» Одним махом из ямы выпрыгнул. Побежал к этёху. Только дверь створил, сразу почуял — вкусно пахнет.
Весело потрескивал камелек. Тепло в юрте, уютно. Марфа у камелька возится, запарилась, пот вытирает с лица. На сковороде, той самой, что привез, оладьи приплясывают. Румяные, как щеки Марфы сейчас. Посмотрела на Илью, взглядом спрашивает. Знает Илья, о чем, но язык не поворачивается ответить. Так хорошо здесь. И еды вкусной вон сколько наготовлено! Приятно с устатку присесть в тепле за обильным столом да еще рядом с любимой.
— Как успела столько настряпать?
— А как же, ужинать-то надо. Сейчас и съедим.
Ух, и набросился Илья на ужин! Марфа только подавать успевала. Одно вкуснее другого. Когда бы, кто так его попотчевал?.. Мечтать лишь мог о такой хозяйке: домовитой, заботливой. А она тут, рядом, его Марфа... Спохватился. Надолго ли? Да и не человек она, только тень, тень его желаний, мечта!.. Опустил голову, забыл в руке пустой стакан.
— О чем печалишься, Илья? — спросила она испуганно.
— Да так...
— Работу начал?
— Начал...
Стала убирать со стола. Только теперь заметил: в юрте-то как чисто все! Прибрано, и не узнаешь вчерашний угрюмый этёх. Камелек старательно обмазала глиной, подновила обвалившиеся щеки. Дыры окон заслонила, чем смогла.
— На мою работу смотришь? Вот окна плохо закрыты... А знаешь, съездил бы ты на озеро, недалеко здесь. Там осенью лед готовили — вот бы привез?..* Конечно, ненадолго. А все же и теплее и веселее стало бы, — речь у Марфы, как у заботливой хозяйки.
* В дореволюционное время зимой в юртах ставили ледяные окна.
— Привезу, завтра же привезу. И окна заделаю.
— Спасибо, добрый ты...
Щеки, разгоревшиеся у окна, остыли. Обычная бледность растеклась по лицу Марфы. Длинные черные ресницы опустились. И будто ушла она куда-то. Нет ее больше здесь, в юрте...
На левой половине Марфа постель себе устроила с двумя подушками. Сейчас, точно очнувшись, встала, быстро поправила волосы — Илья уже приметил у нее этот жест, — подошла к нарам. Начала собирать постель ко сну. Подушки взбила, положила одну на другую. Обиделся Илья: «Не хочет, видно, вместе». Не сдержался, спросил:
— Со мною, значит, не желаешь?
Марфа перестала стелить, тихо сказала:
— Ты же теперь узнал все, думала, не захочешь... — Разложила подушки рядышком, а сама застыдилась, потупилась.
Илья себя не помнил. Схватил Марфу на руки, поднимал высоко, опускал, снова поднимал. Разбаловались. Толкали друг друга, барахтались, всю постель Марфы разворошили. А потом, как наигравшиеся котята, прилегли, обнявшись.
И так хорошо было лежать неподвижно, смотреть друг другу в глаза! Ни о чем не думалось. Ни о старых обидах, ни о разлуке, что караулила у порога.
Молчали, ошеломленные щедростью быстротекущей минуты.
— Так ли люди живут? Это ли называется жизнью?.. — спросила наконец Марфа.
— Наверно. У меня ведь тоже жизни не было...
— Жить бы так долго, всегда, да?
— Молчи.
И они затихли, боясь спугнуть неведомое, что слетело к ним...
III
Подошел рассвет. Снова Марфа забеспокоилась. Взглянула в окно, нервно провела
рукой по волосам и скрылась за дверью хотона. Опять пахнуло леденящим холодом. В
юрте сделалось неуютно, пусто...
Но сегодня Илье некогда вздыхать да раздумывать. Работы столько, дня не хватит. Первым делом лед привезти с озера, окна вставить, а потом опять за кайло...
...Погасла вечерняя заря. Взметнулись искры над юртой. Пришла пора, осветились, заблестели окна. Илья отбросил кайло, выпрыгнул из ямы и — настоящий хозяин — пошагал на огонек.
Марфа по-вчерашнему хлопотала у камелька, утирала рукой пот. Похвалила, хорошо окна вставил, теперь и зимовать можно. Поужинали. Запечалилась Марфа, задумалась.
— Движется твоя работа? — спросила, вздохнув: — Не с этим вопросом встречать бы тебя хотелось. Радоваться бы на твои успехи. Да доля такая выпала...
Ничего не сказал Илья, лишь кашлянул неловко. И оба смутились, загрустили.
Вздумала развлечь. Вынула из-за пазухи что-то небольшое, закутанное в белую тряпицу. Не спеша развернула. Оказалось, хомус* звонкоголосый. Приложила к губам, ударила по струне. Послушно запел хомус...
* Музыкальный инструмент у якутов.
Дружочек мой, все еще живешь ты. Уже и кузнеца, что его выковал, в живых нет, переживет и хозяйку свою. Мой единственный друг в эти годы!..
Снова приложила хомус к губам и, слегка наклонясь в сторону, тронула струну. Запел хомус. Скука долгих ночей, тоска одиночества, страх и смятение слышались в этих звуках. Потом какой-то рокот сменил тягучее пение. Нарастал громче, громче, как порыв к весне, к счастью...
— Тоску я нагнала на тебя? Ну довольно, теперь повеселимся.
И загоготал хомус по-гусиному, защебетал, как лесная птаха. Ударила Марфа плясовую. Ну и веселье пошло у них. Усталость и уныние как рукой сняло.
Оборвала игру.
— Хватит. Особо расщедриваться нам с тобой не к чему. Кого жизнь обходит, тот и малому радоваться должен. Полегчало малость, и ладно...
Подходила к концу третья ночь. Разбудила Марфа Илью перед рассветом.
— Друг мой, работа у тебя, вижу, двигается, время подумать и о другом. Доски в амбаре найдешь, потрудись уж, сделай, что требуется...
И снова Илья один. Снова ледяной холод из хотона ожег его. Но стал уже привыкать. Не пугало больше мрачное дыхание хотона. Вроде бы и всегда так жил: радость и горе рядом. Марфа! Что унесет она — жизнь его или сердце? А что оставит ему? Сердце доброе, чтоб жалел и защищал обиженного? Илья будет жалеть людей. Вот пожалеет ли Илью больной и капризный господин?
Мерзлый грунт поддавался понемногу, отступал вершок за вершком. Днем пошел Илья обедать, прихватил по дороге доски из амбара. Не сообразив, грохнул их на передние нары*. По всем углам отозвалось. Раньше напугался бы, а теперь хоть бы что, привык. Запляши сейчас доска под его рукой, заговори человечьим голосом — не удивится, только прихватит покрепче и начнет тесать.
* Расположены на правой стороне юрты, считаются самым почетным местом.
Вечером встретила его Марфа печальная.
— Что же это ты напоказ выставил? — кивнула на гроб. — Догадался бы хоть сеном прикрыть или еще чем...
Спохватился Илья: и правда, так и оставил гроб на передних нарах. Скорее в охапку да во двор вытащил.
Поужинали. Сели перед камельком, пригрелись рядышком.
— Теперь недолго уже, кончишь... Хотела с тобой об одном деле посоветоваться...
«Вот начинается, — подумал Илья, — сейчас скажет самое страшное». Но, делать нечего, приготовился выслушать.
— Посоветоваться с тобой хочу...
«Не иначе забрать с собой думает. Ну и пусть!»
Марфа положила руку на его плечо, провела по давно не стриженным волосам, заросшей шее.
— Намучила я тебя, задержала. Жалеешь небось, что остался? Скажи правду, жалеешь?
— Что ты, хорошо нам с тобою было. И дальше, что бы ни случилось, жалеть не буду. Задумала взять меня с собой? Ну и...
— Что придумал! — рассердилась даже, потом посмотрела ласково. — Живи себе, Илья. Не торопись, жизнь обратно не воротишь. Поняла я теперь, чем она драгоценна. Ошибку, ужасную ошибку я тогда сделала, смалодушничала... Ведь только теперь, в эти несколько дней с тобою и жила-то по-настоящему.
— И я, и я тоже, Марфа!
— Сто лет бы так... и еще сто. Никогда бы не состарилась, никогда бы скуки-тоски не знала. И росла бы моя любовь к тебе день ото дня, год от года. Вот она жизнь-то. Так люди живут, Илья?
— Сам не знаю, Марфа. Думаю, не все так. Как у кого наладится...
— Но почему, скажи, почему? Свет ведь так прекрасен, воздух свежий и земля родная просторная. Что еще надо людям? Почему не у всех ладится?..
Задумалась. И вдруг вспомнила.
— Попросить я тебя хотела... — Она помедлила немного и выпалила разом: — Друг мой, пусть мы с тобой считаемся мужем и женой, ладно?..
Не ждал Илья, оторопел, уставился на нее.
— Вижу, не ждал. Только подумай, человек на свет приходит, чтобы жить? Правда? Нет хуже беды, уйти, так и не узнав жизни. Как думаешь?
Права она, показалось Илье. Вот и он сам, разве не хочет он жить? А дряхлый князек Беджеке? В семьдесят лет задумал начать сызнова, да, видно, на этот раз срезался. Тойон может хоть десять раз начинать. А несчастный батрак, кулут-раб, весь век не живет, мучается...
— Ну как же, Илья? Вот еще недельку вместе проведем... — вздохнула: — Будем считать, целых семь счастливых лет прожили. Я бы за семь дней с тобою отдала не только семь лет, всю жизнь. Ведь как хорошо нам с тобою было. Может, у другого за все его долгие годы и денька такого не сыщется. Живет себе, дни отсчитывает, и похожи они, серые, один на другой. Разве в том радость, сколько прожить? Как прожить — вот главное.
Удивился Илья. Ну и девушка его Марфа! Что не скажет, все правда. Не думал
раньше о том, но спорить нечего, права она. Или, может, любит он ее очень,
оттого и верит каждому слову?
— Ну что же, Илья?
— Пусть будет, как ты хочешь.
Обрадовалась Марфа.
— Спасибо тебе. Вот и я, вроде, жизни попробовала. И на мою долю радость выпала разжечь с милым очаг священный, обживать гнездо заветное.
С того дня словно подменили Марфу. Грусть как рукой сняло. За что ни бралась, все делала уверенно, как молодая хозяйка!
Но время шло, наступила последняя ночь.
IV
В этот вечер Илья поздно закончил работу. Когда повернулся к этёху, окна пылали ярким светом, а снопы искр взметнулись — до самых ветвей самой высокой лиственницы достали бы...
В юрту вошел — удивила его Марфа. Заново старательно обмазала камелек глиной. А окна-то, ледяные окна блестели, сияли, ясные! Выскоблила, сняла снежный нарост. Встретила Илью радостно.
— Вот, успел потрескаться уже, решила подмазать. Теперь долго будет стоять, — слегка прихлопнула глину ладонью. На сырой щеке камелька отпечатались ее пальцы. — Пусть постоит. Память обо мне...
Просидели всю ночь, глаз не сомкнули. Марфа говорила быстро, будто боясь не успеть. И старалась не грустить. Один лишь раз вырвался вздох.
— Людям простым, вроде нас с тобой, долго порой ждать счастья приходится. Не всякий и выдержит. Была и у меня молодость и жизнь. Не выстояла. Не дождалась, когда награда придет. Если б я знала!.. Не достойна я моего счастья, не сумела дождаться. А ведь и радость-то больше, если приходит она после тяжких невзгод, — взглянула в окно и вздрогнула. — Неужели все! — вскочила. — Эх, могла бы не бояться солнечного света, не расставаться с тобой! Ну, прощай, друг мой, теперь уже навсегда, — обвила руками его шею, глазами темными, бездонными, как омут, заглянула не в лицо, прямо в душу. Ярко сияли глаза. Казалось, захочет — пронзит и тьму ночную, и глубины вод, и стены. Дыхание ее жгло щеки и грудь Ильи.
— Что еще хотела сказать тебе? Да, там, в хотоне, в дальнем углу под столбом золото хранится, то самое, о котором, помнишь, говорила. Хочешь — бери, не хочешь — нет. Твой разум. Одного боюсь. Богачом сделаешься, не стать бы и тебе причиной чьих-нибудь несчастий!.. И этот клад, может, облит слезами сирот. Ах, только бы ты остался таким, как сейчас!..
Еще взглянула Марфа в окно, заспешила. Быстро поправила волосы.
— Прощай, потом разок увидимся, там, где лежу я! — Застыла напоследок возле него, задышала часто-часто, закапали слезы. И не успел Илья слова сказать — мелькнули за камельком кисточки длинных кос, скрипнула дверь. Уходило от Ильи самое дорогое, уходило навсегда. Грудь и щеки все еще жгло горячее дыхание, а ее уже не было с ним...
Стоял как истукан, не верил. Ждал, вот она вернется, скажет что-нибудь... Не хотел, не мог понять, ведь только что обнимала, молодая, цветущая, и нет ее, ушла навек...
Не заметил, как перед камельком уселся, все ждал. «Увидимся там, где лежу я...» — припомнились прощальные ее слова. Значит, жива она! Надо бежать, найти, увидеть хоть раз, хоть на минутку!..
Окна засинели. Бледный рассвет медленно, с трудом пробивался сквозь лед. Мысли Ильи прояснились. Вспомнил — искать ее нужно в хотоне.
Надо идти! Подумалось, мерзнет там Марфа, ждет не дождется его. Скорее туда.
Осилил страх, подошел к двери. Приложил ухо. В хотоне тишина. Осторожно толкнул дверь. Не поддается! Опять одолела робость. «Не пускают!» Но заставил себя, толкнул еще разок, посильнее и... шагнул в хотон. Замер, озираясь кругом. В полумраке белели столбы. Когда-то к ним привязывали скотину. Под оконцами в скудном свете возвышались большие кучи навоза, запорошенные снегом. Но на полу чисто, лишь кое-где валяются затвердевшие рыжие лепешки. Больше ничего не разглядел Илья. Хотон просторный, заволокла его углы темнота. Шаги раздавались гулко. Куда идти, где искать? Казалось, что-то страшное стережет за бледными рядами столбов, следит за каждым шагом.
Расставил широко руки и осторожно пошел вперед по шаткому бревенчатому настилу. Вот загородка для телят. Заглянул в кормушку — пусто. Свернул направо, побрел вдоль стены под окнами. «Мы еще увидимся...» Надо искать. Темная фигура мерещится под окном. Нет, это только столб. А там, у стены что? Подошел ближе. Тоже столб.
Почти весь хотон обшарил. Возвращался, топтался на месте, все осмотрел. Один только угол остался. Видно, там она! Медленно двинулся в левую часть хотона. Здесь должна быть под полом дыра, через которую обычно выбрасывают на улицу навоз...
«Мы еще увидимся!..» Какая тишина страшная. Почему молчит Марфа, не зовет, словечка не скажет?..
Жутко стало. Боязно вниз глянуть. Уставился на матицу, подпиравшую потолок. Так и шел, разведя руки, приближался к самому темному углу. Вот выступил из мрака угловой баган*. Что-то скрывает за собой Этот мощный столб? От страха задрал голову еще выше и разглядел пеструю волосяную веревку. «Так и есть!..»
* Баган или маган — один из четырех основных столбов в юрте, хотоне, поддерживает потолок.
От страха присел. Не успел в себя прийти, а перед ним на полу — Марфа. Смотрит и ласково улыбается, будто хочет сказать: «Друг мой, что же ты, чего напугался?..»
Обрадовался Илья, вскочил и... проснулся. Лежит он на полу, перевернутая скамейка рядом. Разбуженный этёх повторяет грохот падения. А сердце бьется, бьется, и спина взмокла.
Камелек еле теплится, темнота надвинулась из углов.
«Значит, сон! Сон или не сон?.. Совсем как наяву было!» — он протер глаза, озираясь по сторонам: не появится ли Марфа? Встал, подбросил дровишек. Весело затрещал огонь, согревая и успокаивая...
Не заснул больше в ту ночь Илья. Девушка в камусах не шла из головы. И таким он показался себе одиноким, обиженным...
Под утро кое-как поел, выпил стакан чаю. Постель под мышку — так и не пришлось
ее развернуть — и во двор. Запряг лошаденку.
А все думы о Марфе. Так и казалось, мерзнет она, мучается в старом, заброшенном этёхе, ждет. «Какая досада, загремел с этой скамейки раньше времени. Хоть бы успел похоронить бедняжку, легче на душе было бы. Заглянуть, что ли, в хотон?» Но не решился, духу не хватило.
Выехал за усадьбу. Полозья заскрипели по твердому насту. Дорога! Теперь не заблудится. Оглянулся на заброшенный этёх. Тишина над ним мертвая. Ни одна искорка не взлетит над трубой. Затух камелек...
Грустно стало. И зачем только привиделась ему девушка в камусах? Ох, как не хотелось возвращаться к прежней рабской доле! Каким ненавистным показался старый тойон. Сколько слез кровавых пролили из-за него люди, вроде Марфы, самого Ильи. Для какой, для чьей радости выхаживать занедужившего князька, восемнадцатилетнюю невесту отдавать ему в жертву?.. Нет, не поедет туда Илья. А куда же денется? Да хоть в тайгу махнет! На золотые прииски. Давно люди советовали. Работы хватит, лишь бы силушка в руках была. И лес на шахты возить и спиртоносом можно. Да мало ли...
А в доме хозяина ему терять нечего. Разве что сношенные торбаса да порты драные, выделанные из телячьих шкур? Так легко, как старье это, выбросить бы на свалку все беды, все горести. Пошла бы и у него счастливая жизнь... Подумал, и как-то не по себе стало. Дернул вожжи и погнал клячу по снежному полю...
Рассказчик кончил. Я вышел наружу из душной палатки и сразу увидел небо, сверкающее звездами, обновленное, особенно чистое и яркое. Это осеннее небо, оно всегда открывается неожиданно после белых летних ночей.
В палатке затихли. Глухо рокотала речка, рассказывая о чем-то неведомом. Может быть, о растревоженной душе Ильи и о горестной любви его? Много таких сказок сложил наш народ. И живут они как мечта о несбыточном счастье, как память о тяжких временах.
■
